Акачан Ионичка Зайс родился жаркой июльской ночью в Токио. Июль — самая тяжкая пора в японской столице, когда влажность и жара делают ее совершенно непригодной для жизни. Впрочем, опытные японцы нашли способ защититься. Точнее — несколько способов. Один, наиболее простой, — залезть в выдолбленное в скале ложе горячего источника, положить маленькое полотенце — размером в салфетку — себе на голову, чтоб было чем пот вытирать. Если к горячим источникам ехать день — можно обойтись и о-фуро, тем, что раньше переводили как «почтенная баня». Почтенные бани находятся в каждом квартале, и вход в них по цене совершенно доступной.

Другой, самый хитрый способ противостояния жаре — это праздник О-Бон, теоретически — день почитания духов, а практически — праздник самого жаркого времени года, предназначенный взбодрить сердца намеком на то, что жарче уже не будет.

В старину О-Бон праздновали на месяц позже — в августе, когда осенняя прохлада уже не за горами. Но сто лет назад великий реформатор, японский Петр Великий — император Мэйдзи — решил перевести Японию на европейский календарь со старого китайского и сдвинул все праздники на месяц вперед. Теперь Новый Год празднуется в Японии одновременно с Парижем или Москвой, а не в самое холодное время года, в феврале, как раньше. Из-за этого сдвига все приметы и стихи старых поэтов стали невразумительными. Но О-Бон от этого выиграл: его теперь празднуют и по новому, и по старому стилю.

Акачан Ионичка Зайс, самый милый малыш на свете, родился прямо в разгар праздника О-Бон по новому стилю и по токийскому времени. Акачан — малыш по-японски, Ионичка — имя нашего акачана, а Зайс — это русский «заяц», но рифмующийся с английским «nice». Родители этого космополитического ребенка оставили Лондон, Иерусалим, Стокгольм и Новосибирск ради Токио и перебрались на год с лишним в эту новую столицу.

К пяти часам вечера приятный ветерок начинал дуть по комнатам и коридорам нашего старинного деревянного дома в зеленом и центральном районе Токио. В это время и надо выходить на улицы на празднество О-Бон. Токио выглядит в эти вечера, как юная девушка в разноцветном льняном кимоно (которое, впрочем, называется не кимоно, а юката) и в деревянных гэта на босу ногу. Уже задолго до начала праздника торговцы придвигают рулоны чистой льняной ткани поближе к прилавкам. Уличные афиши изображают самых популярных актрис в новеньких юкатах. В том году в моде были юкаты темно-синие или даже черные, а по ним — красные, белые и желтые цветы. Такую юкату перехватывают желтым или красным кушаком оби — тоже летнего типа. Настоящее кимоно нужно надевать вдвоем, а лучше — втроем, затянуть же настоящее оби и вовсе дело нелегкое: летом, да еще в О-Бон, ни у кого сил на это не хватит. Поэтому в ход идет летнее оби — уже заранее увязанное узлом с резиночкой. У мужчин расцветка попроще, синяя с белым, или черная, или темно-зеленая с белым — но уже без цветов.

Наш японский дом

Как в Сибири звук зимы — скрип снега под валенками, так в Японии звук лета — это чудный перестук деревянных гэта по тихим переулкам, звук с примесью ностальгии по тем временам, когда гэта носили круглый год. Он напоминает мне жаркое лето, прохладную юкату и тенистые улочки нашей деревни Нижняя Китазава, что в пяти минутах от центра Токио. Гэта мужские — грубые деревянные ходули; гэта женские — крашеные, лакированные и такие крошечные, что врезаются в нежные розовые пятки японок.

Ах, как прелестны японки во время праздника О-Бон! Если что и дает человеку силы выдержать адскую жару дня, так это предвкушение вечера, когда эти прелестные создания выйдут на улицу в своих тонких ярких нарядах. Но главное в О-Боне — это, конечно, танцы. Народные танцы одори ведутся по-своему в каждой провинции и в каждом районе Токио. В Токио мало местных уроженцев, большинство жителей — приезжие из различных областей страны. Поэтому во время О-Бона здесь можно увидеть танцы всех провинций. Танцуют на улицах и в храмах, на импровизированных сценах и прямо на асфальте. На танец в европейском смысле одори не похож, скорее — на старинное славянское коло, хоровод.

В старину японцы не знали кондиционеров, да и сейчас это — редкая новинка в японских домах, где обычно полагаются на естественный поток воздуха. Но чтобы мороз по коже пошел, лучше всего рассказать страшную историю о призраках и привидениях. Время О-Бона — это пора страшных рассказов. В театрах идут пьесы о людоедах и призраках, о лисах-оборотнях и страшных убийцах. Одна из любимых страшных историй О-Бона — «Адачигахара». Ее ставят и в театре Но, и в Кабуки (под другим названием). Начало «Адачигахары» было использовано Куросавой в фильме «Кровавый трон» (его версия «Макбета»).

Сюжет такой: монахи-паломники и их слуга — комический персонаж — идут через густой лес. Им попадается избушка, в которой сидит старая женщина за прялкой. Она радушно принимает их и они беседуют о просветляющем влиянии Будды вообще и молитвы «Наму Амида Бутсу» в частности. Затем старушка уходит за хворостом, а монахи ложатся спать под навесом. Лишь слуге не спится, он крутится, вертится, наконец встает и заглядывает в избушку. О ужас! Она полна человеческих костей. Безобидная старушка оказалась страшным чудищем, бабой-ягой. Проснувшиеся монахи становятся к молитве, а слуга в переполохе бежит по лесу и натыкается на возвращающуюся баба-ягу.

Следующая сцена — одна из самых трогательных в японском театре. Сначала мы видим, что баба-яга танцует танец молодой девушки, трогательной и чистой, под музыку, говорящую о чистоте ее души — просто тургеневская героиня. Оказывается, молитва и душеспасительные разговоры монахов заставили ее забыть о людоедстве. Но когда слуга налетает на нее и она, по ужасу на его лице, напоминает, что ее тайна раскрыта, невинная девушка вновь обращается в ведьму. И лишь появление монахов с четками и молитвами помогает постепенно утихомирить разгулявшееся чудовище.

Кроме нормальных летних ужасов, в «Адачигахаре» звучит еще и очень японская идея, что человек сам на себя накличет беду, если откроется. Если бы слуга не подал виду, что он знает о людоедских склонностях ведьмы — встреча с ней прошла бы для него безнаказанно. Можно сказать вообще, что подлинно японское отношение к миру — это отношение зрителя, который никак не выражает своего отношения к увиденному. Поэтому так приятно смотреть кино или пьесу в обществе японских друзей — они наверняка не будут комментировать увиденное.

Немало страшных историй О-Бона записал Лафкадио Хеарн, знаменитый (в Японии) американский литератор прошлого века, поселившийся в городке Мацуэ на берегу Японского моря, женившийся на японке, принявший японское имя и способствовавший распространению японской культуры. Японцы склонны преувеличивать литературные достоинства Хеарна — он стал местной знаменитостью, как Стивенсон на Самоа или Моэм в Сингапуре. Но если на Самоа или в Сингапуре местной литературы не густо, в Японии литература цветет уже второе тысячелетие. Все же преклонение (так и тянет написать «низкопоклонство») перед Западом заставляет японцев восхищаться Хеарном и даже считать его «крупным американским писателем».

По сборнику страшных рассказов Хеарна был поставлен фильм «Квайдан», состоящий из нескольких киноновелл, классический фильм летней поры. Обедневший самурай оставляет свой дом, покидает жену и отправляется искать счастье в чужих краях. Он женится на другой, богатеет, но все больше тоскует о покинутой жене. Наконец он не выдерживает и пускается в обратный путь. Он находит свой дом обветшалым и полуразрушенным, но в горнице горит свет и супруга его по-прежнему сидит за прялкой, как Пенелопа. Они проводят ночь в любовных утехах, а поутру он находит в своих объятиях скелет — его жена давно умерла.

В Токио празднуют О-Бон по новому стилю, а провинциалы — по старому. Поэтому вплоть до середины августа по Японии идет волна юкат, танцев и леденящих кровь фильмов и пьес.

Когда Зайсу исполнилось три недели от роду, мы решили приобщать его к японской культуре. Для дебюта было выбрано одно из самых роскошных и впечатляющих представлений в мире — Такиги Но. Вообще театр Но — это подлинный живой средневековый театр, в котором потомки актеров XIV века играют пьесы XIV века по правилам XIV века. Для японцев Но — как для европейцев классическая греческая трагедия, если бы ее играли, как при Эсхиле. Это театр необыкновенно медленный, смесь оперы и балета. Роли поются под аккомпанемент ударных инструментов, движения плавны. Сценой служит подмостье храма — как и любой древний театр, Но исполняет сакральную функцию. Сцена маленькая, с четырьмя столбами по краям. Без этих столбов актеры с масками на лицах не смогли бы двигаться — прорези для глаз узки и мало что, кроме столбов, можно разглядеть сквозь них. Актеры не ходят, а плывут в своих белых носках по сцене. Голову можно нести только прямо, как будто актера влекут неведомые силы.

Такиги Но, в отличие от Но обычного, играют вечером, под открытым небом при свете факелов. Представьте себе: косые крыши шинтоистского храма, вокруг пылают факелы, священники и служительницы храма в белых одеяниях стоят по краям сцены, а на сцене безумствуют краски кимоно и низкие мужские голоса поют песни давно павших бойцов.

И еще — Такиги Но играют куда быстрее, чем в помещении, что объяснил в свое время главный теоретик и драматург Но, Заеами: «Под открытым небом нужно играть куда быстрее обычного, потому что внимание зрителей рассеивается в такой обстановке легче, чем в закрытом помещении».

Зайс с явным интересом смотрел из корзинки на сцену, где маленький принц Иошицуне поражал своих врагов губительным булатом. Еще больше интересовались им окрестные японки, по всей видимости предпочитавшие нашего акачана действию на сцене. Все же в театр мы бы его брать не посмели, но на открытом воздухе, поздним вечером, младенец никого не смущал. Кроме этого, японцы относятся к детям, как ангелы, и никогда не делают замечаний ни детям, ни родителям из-за детей.

На представление с нами ходил наш хороший друг Коноскэ, один из самых блистательных актеров Но. Его судьба была необычной — он не родился в семье актёров Но. В нормальных обстоятельствах ему было бы легче стать герцогом Мальборо, чем актером Но — ведь это мастерство передается от отца к сыну, никогда не выходя из семьи. Тому есть, кроме традиционно-феодальных, и чисто практические причины: актеру Но нужно много масок и кимоно. Маски старых мастеров стоят десятки тысяч долларов, ведь они создавались иногда еще до написания пьесы, и лишь потом для маски писалась пьеса, как на Западе писались пьесы для того или иного актера. Кимоно, даже современное, из тех, что продается в универмаге в Токио, стоит обычно не меньше тысячи долларов, а о старинном рукоделье и говорить не приходится. Да и кто продаст старую маску или старинное кимоно?

Коноскэ родился в семье актеров Киоген. Киоген — это комическая интерлюдия между пьесами Но, вроде средневекового европейского фарса, с постоянными героями — глупым самураем-хозяином, хитрым слугой и забавными оборотнями. На сцене кувыркаются, напиваются, дерутся. Киоген не требует особо дорогих костюмов, однако и актеры Киогена — замкнутый клан. К нему и должен был присоединиться Коноскэ. Но ему повезло — на тот же феодальный манер, как могло повести мальчишке и триста лет назад. Он женился на дочери одного из знаменитых актеров Но, который вел свою родословную от самого Зеами. У того не было сыновей, и как заведено в таких случаях у японцев, Коноскэ принял фамилию жены и стал преемником своего тестя. Интересно, что подобным манером пришел к власти и последний сегун Японии из рода Токугава. Японцы испокон веков практиковали усыновление детей младших родов — чтобы подлить свежей крови в жилы аристократии и дать надежду низшему дворянству на блистательную карьеру, которая иначе была им заказана.

Сейчас Коноскэ играет в театре школы Канзе и преподает танцы и пение Но многочисленным любителям. Но — аристократическое искусство, и многие стремятся постичь его начала, чтобы ходить с грацией, правильно носить традиционную одежду, короче — чтобы добиться совершенства в трудном деле: быть японцем. Коноскэ высок, красив и статен, на нем и кимоно, и ха-ками выглядят, как на старинных гравюрах, так хорошо, что грустно смотреть, когда он переодевается в современный европейский костюм.

У актеров Но не бывает подлинно массовой славы, какая может выпасть на долю актера Кабуки или футболиста; все-таки — искусство для избранных. И еще — в Но достигают вершин и особо важных ролей лишь годам к шестидесяти-семидесяти. Считается, что актерское ремесло настолько сложно, что лишь к старости актер сможет сыграть главную роль в важной пьесе, например, в священной и старинной «Окина» («Старец»). «Окину», даже не пьесу, а разыгранное благословение Богов, играют редко, только на Новый Год и по большим праздникам и увидишь. Она идет первой в венке из пяти пьес классического праздничного репертуара. Главную роль Старца играют всегда руководители школ Но. Старики играют не только стариков, а все роли.

По теории Зеами, актерское мастерство состоит из трех элементов. Во-первых, — правдоподобие. Если актер играет старика, он должен показать, что это — старик, если женщину — то должно быть похоже на женщину. Настоящих живых женщин на сцене Но, как и в любом классическом японском театре, нет. Женщин играют мужчины. Когда я этому удивился, Коноскэ заметил: «А то, что люди играют богов на сцене, тебя не удивляет?»

Этот принцип реализма не надо понимать буквально. Рассказывают, что когда-то молодой актер Но заметил старую женщину, которая так прекрасно держалась, что он решил следовать за нею и научиться от нее манерам старых женщин. Она заметила и сказала: «Молодые люди уже давно не ходят за мною по пятам, и я не так тщеславна, чтобы приписать это своему обаянию. Расскажи мне, в чем дело?» И молодой актер рассказал ей, что ему предстоит играть роль старухи Комачи, и поэтому он хотел бы поучиться у нее манерам. И старуха ответила: «Не таков путь Зен, ты должен не копировать жизнь, но воссоздать старую женщину, разглядев ее в своей душе». Она была права, замечает Зеами, сходство с жизнью не означает копирования.

Я видел стариков и молодых актеров, бесподобно игравших роль Комачи. Оно-но-Комачи, японская Елена Прекрасная, поэтесса и героиня Хэйана — древнего Киото — всегда показывается старухой в японских пьесах, как символ преходящей красы. В начале одной из этих пьес старая Комачи, радуясь весне, выходит в сад. Она танцует радостный танец, берет чашу с водой — напиться, подносит ее к устам — и видит свое отражение. Ах! Моно-но-аварэ! (какая пронзительность чувств, какой пафос вещей!). Сердца зрителей сжимаются, они с трудом сдерживают крик — Комачи роняет чашу и медленно закрывает лицо руками.

Это напоминает «Адачигахару» — там ведьма узнала себя по ужасу в глазах слуги. Тут же Комачи узнает себя — старую женщину, утратившую былую красу. Ее повторил поэт Ишикава Джозан, отклонивший приглашение императора придти во дворец из своего заречья — он жил на другом берегу реки Камо — такими стихами:

 Увы, я стыжусь перейти

мелкий ручей –

может отразить морщины.

Комачи стала символом бренности в японской традиции. Герой рассказа Танизаки слышит однажды голос из зарослей полыни на берегу Курамы, около храма Фудараку-джи, где доживала свой век Комачи:

 Когда дует осенний ветер

плачет Комачи без глаз

Их затянула полынь.

Полынь выросла из пустых глазниц черепа Комачи. Череп красавицы потрясает больше, чем череп Йорика. У Анатоля Франса кокетливой, но неуступчивой парижанке приносят в дар череп первой красавицы Венеции — memento mori — и она немедленно уступает поклоннику, поняв, что жизнь и красота не даются навеки.

В студенческом театре около университета Софии в Токио мы видели современную обработку легенды о Комачи. Старуха на пенсии, она просыпается в крохотной конуре в токийских трущобах, включает радио, отодвигает оклеенную газетами дверь. Приходит работник собеса, морочит ей голову, подносит чашку чаю. Увы! в ней Комачи видит себя!

В этом современном Но движения и действия были слегка более быстрыми, чем в традиционном Но, Комачи танцевала молодая девушка, а не седой старик, и ее молодые ступни и гибкие пальцы ног — все танцевали босыми — противоречили загримированному, без маски, лицу старухи. Но суть оставалась та же — красота проходит, как и жизнь, но еще скорее. Комачи была не просто красавицей — хотя и этого, вкупе с уступчивостью, иногда достаточно, чтоб запомниться, как говорит нам пример Елены Прекрасной — но и одной из шести лучших поэтов древней Японии. Стихи помогают так же мало, как и былая красота.

В младости Оно-но-Комачи славилась своей жестокостью и не отвечала на бесконечные ухаживания всех достойных мужей того времени. В особенности бессердечно она обошлась с капитаном Фукакусой. Сколько он ни бился, она лишь потешалась над ним. В шутку Оно-но-Комачи пообещала открыть ему ночью дверь, если он прождет сто ночей под ее окнами. На сотую ночь разразилась буря, но Фукакуса не ушел и Оно-но-Комачи не открыла дверей. Наутро капитан слег и умер. Дух Фукакусы и по сей день является — в пьесах Но — состарившейся Комачи, а то и вселяется в ее тело. Прах капитана погребен, по традиции, рядом с неприступной красавицей, в монастыре Фудараку-джи, где стоит огромный буцу — статуя сидящего Будды. Двухметровая полая статуя набита любовными письмами, полученными Комачи. Это был дар самой Комачи, доживавшей в этом монастыре свои последние дни в раскаянии и покаянии.

Грусть свойственна японской эстетике. Второй принцип Зеами — юген. Юген — это ощущение легкой грусти и восхищение красотой, которое появляется, когда видишь серебристое облачко, проплывающее по лику полной луны, пишет Зеами.

И, наконец, третий элемент актерского искусства по Зеами это хана, цветок. Он уподобляет игру актера распускающемуся цветку. В ней должна быть редкость, исключительность, сиюминутность — как будто именно в этот миг перед нашими глазами распускается цветок редкой красоты, именно — не цветет, а распускается. Это зрелище должно заставить зрителя ахнуть — как будто луна проглянула меж туч и озарила прекрасный храм. Если, например, актер играет старика, то, в соответствии с первым принципом, ему нужно сутулиться, «быть подобно старому дереву». Но тут появляется третий принцип — он должен быть подобен ветке старого дерева, на которой распустились цветы. Это «старое дерево в цвету» — ключ к игре Но.

Но — искусство не очень популярное. Много раз уже объявляли о его близящейся кончине, тем не менее, говоря словами классика, слухи о его смерти были несколько преувеличены. Ближе всего к гибели Но было в дни реставрации императора Мэйдзи, когда японцы открыли для себя Запад и стали подражать ему во всем. Удивительный человек, Эрнст Феннолоза, помог остановить этот процесс. Эзра Паунд, обрабатывавший переводы Феннолозы, писал о нем: «Жизнь Фенолозы — это квинтэссенция романтики. Он отправился в Японию преподавать экономику и стал имперским министром по делам искусства. Сказать, что он спас японское искусство для Японии, может, будет преувеличением, но он сделал все, что было в человеческих силах для того, чтобы возвратить японскому национальному искусству его доминирующую роль и остановить обезьянье копирование Европы».

Феннолоза собрал, перевел и издал многие пьесы Но. Он, иностранец, человек, пришедший из победоносной Америки второй половины XIX века, не смеялся над Но, а восхищался им. До реставрации Но пользовался поддержкой сегуна. Когда во дворец пришла весть о том, что «черные корабли» американского коммодора Перри вошли в залив Эдо, сегун наслаждался игрой Умевака Минору. Через несколько лет, когда режим сегуната был ликвидирован, Но чуть было не последовал за ним в небытие. Однако Умевака и прочие тогдашние главы кланов Но продержались до тех пор, пока не началась естественная реакция на увлечение Западом. Фенолоза, так горячо поддерживавший их, умер в Англии, куда он поехал с визитом. Имперское правительство Японии послало за его телом военный корабль. Он был похоронен в храме Мии.

Итак, Но выстоял, хоть особо популярным не стал. Самый «популярный» театр Но в Токио — это театр Канзе, в районе Шибуя, где программы ставятся почти ежедневно. Пьесы Но не очень длинны, поэтому в обычной программе — три-четыре пьесы, а в перерывах между ними — фарс Киоген или песни Утаи. Такая программа идет, скажем, с пяти до девяти вечера. В зале — человек семьдесят, почти все обычно знают друг друга. Так как мы ходили туда почти ежедневно, то и с нами стали здороваться, хотя слишком низко не кланялись — иностранцы, мол, все равно не поймут.

Исраэль Шамир